Накануне оккупации
— Это был чудесный июнь! Все вокруг цвело, по ночам не давали спать звонкоголосые соловьи, — вспоминает жительница Белева Нина Яковлевна Григорьева. – Мы все грезили о большом будущем, которое, как нам казалось, ждало нас. До рассвета готовились к последним выпускным экзаменам. Некоторые подружки вздыхали украдкой, вспоминая особенно пристальные взгляды своих воздыхателей.
Это были самые лучшие дни нашей юности! Жизнь казалась нам бесконечной и необыкновенно прекрасной. Незабываемый выпускной вечер нашего десятого класса двадцать четвертой (ныне четвертой) школы состоялся пятнадцатого, а через неделю мы услышали по радио о начале войны.
Как мы потом жалели, что отказались фотографироваться классом в день выпускного! Дело в том, что на тот момент нашего любимого директора Ивана Яковлевича Козинкина неожиданно вызвали в Москву, а фото без него никто из нас не хотел. Решили подождать. Но, когда объявили о войне, то какое там — ждать! Ребята, да и некоторые из девчат побежали в военкомат. Некоторые погибли в первые же дни войны. Среди них и одна из моих подруг…
Многие белевцы, в том числе наши соседи, стали эвакуироваться из города, потому что линия фронта приближалась очень быстро. Особенно торопились евреи, прослышав о зверствах немцев в отношении представителей своей нации. Очень долго упирался – не хотел уезжать наш сосед из дома рядом Драгицкий. Жила его семья очень бедно. Помню, как он все разводил руками, приговаривая: «Ну, куда мы поедем? Ведь перемрем же с голода в дороге!» Но все же в последний день перед тем, как немцы вступили в Белев, Драгицкие как-то тихо и незаметно исчезли. Видимо страх перед фашистскими зверствами оказался сильнее волнений из-за предстоящей тяжелой дороги и полной неизвестности.
А у нашего учителя физики Овсова была жена из евреев. Она тоже работала в школе, вела химию. Так вот, эта семья решила остаться в Белеве, и потом, в дни оккупации, все время скрывалась. Овсовы ужасно бедствовали. Спасали их знакомые и ученики, которые при первой возможности передавали своим учителям хоть что-нибудь из съестного.
Враг в Белёве
— Этот день – двадцать пятого октября сорок первого я не забуду никогда!- продолжает Нина Яковлевна. — Накануне мы услышали, что немцы прорвали линию фронта и вот-вот вступят в Белев. Было страшно и представить, что они – враги, проклятые фашисты – придут на нашу улицу Советскую, будут ломиться в наши дома…
Мой отец, Яков Андрианович Деев, и его брат Тимофей, мой крестный, который тоже жил с нами, прекрасно знали, как ведет себя враг на завоеванных территориях. Папа прошел русско-японскую и первую мировую войны. В Великую Отечественную его не призвали по возрасту: в сорок первом папе уже исполнилось пятьдесят восемь. Он был известным в городе кондитером. А крестный и повоевал с немцами, и побывал у них в плену, где неплохо выучил немецкий язык.
В семнадцатом году из Германии через Францию дядя Тимофей добрался до Марселя, а там сел на корабль, идущий в Одессу. Знакомые и незнакомые соотечественники отговаривали его: «Куда едешь, безумец? В России — революция, и царя уже нет!» Но Тимофей никому не верил и потому был весьма удивлен, увидев по прибытии совсем другую страну.
Так вот, оба, отец и дядя, в один голос заявили: «Уж мы-то знаем, что такое немец! Поэтому детей нужно непременно спрятать!» Это же самое они говорили и родителям наших друзей и подруг. И так все мы, девушки и подростки, были отправлены в подвал дома напротив (этот дом, как и наш, сохранился по сей день, он находится слева от Дома культуры). Вход в подвал был не с улицы, а прямо из комнаты в квартире Гороховых. Так что, когда за нами закрылся люк, то весь пол быстренько застлали половиками и сверху поставили кровать.
Невозможно передать наши ощущения в этой темной холодной яме. Мы боялись даже шептаться, чтобы нас не было слышно снаружи. Зато сами слышали все, что происходило на улице: топот вражеских сапог, резкую лающую речь, шум моторов. Было страшно.
Продлилось наше добровольное заточение три дня. За это время все более или менее привлекательные принадлежности обстановки в нашем доме были убраны отцом. Он снял даже шторы с окон. Комнаты приобрели совсем жалкий, какой-то ободранный вид. Мама, считавшая домашнее хозяйство своей гордостью, недоумевала, а папа все твердил ей: «Вот увидишь, так будет лучше!» И он оказался, как всегда, прав. Через некоторое время стали расселять по квартирам немецких солдат и офицеров. А когда немцы заглядывали к нам, то, увидев пустые стены, голый пол, окна без занавесок, сразу же разворачивались со словами: «Плохо! Плохо!» Да, наш папа знал, как немцы ценят комфорт! Так у нас никто из фашистов и не решился стать на постой. И, когда все с этим успокоилось, мы с сестрой и братом перебрались домой из своего подвального убежища.
А вот у нашей бабушки, что жила на улице Рабочей, в доме поселилось много немцев. И вот, когда неожиданно для фашистов наши начали входить в город со стороны вокзала, бабушкины «постояльцы», застигнутые врасплох, выпрыгивали ночью из окон на мороз в нижнем белье. А один даже упрашивал оставить его в доме, говоря, что он добровольно сдастся нашим командирам и расскажет все, что знает о немецких планах, только бы за это ему сохранили жизнь. Немец боялся погибнуть и оставить сиротами своих детей в Германии. Но моя бабушка была непреклонна: мало ли какие еще соображения могли быть у этого вражеского солдата…
В дни оккупации фашисты вели себя в городе нагло, и благо, что их еще было не так много, и до нас не успели дойти штурмовики и гестапо. Так, встретив на улице человека в теплой одежде, они мгновенно отбирали шапку, валенки, тулуп. Зима сорок первого выдалась холодной, а одеты немцы были легко. Не рассчитывали, видно, до холодов в России задержаться, слепо поверив своему фюреру и его «блицкригу». Однажды так же вот на улице два фашиста пытались обобрать и моего крестного. Но дядя Тимофей заговорил с ними на хорошем немецком, и те, проникшись за это к пожилому человеку уважением, отпустили его, не взяв было приглянувшиеся им шапку и валенки.
Еще один мой дядя Константин был председателем колхоза. Перед немецкой оккупацией он не стал уничтожать колхозное добро – пожалел труды крестьян, пожалел скотину. Немцы не успели разорить его колхоз, но, когда пришли свои, дядю объявили фашистским старостой и без суда расстреляли.
Очень горевали мы и из-за своего бывшего учителя Николая Викторовича Ягодинского. Он великолепно преподавал нам русский язык и литературу. Как сейчас помню, идет он по школе такой подтянутый, элегантный. В одной руке – патефон, в другой – портфель. Заходит в класс, раскланивается без слов и ставит пластинку. Классная комната наполняется звуками волшебного лемешевского тенора «Куда, куда, куда вы удалились…» А когда голос певца умолкает, Николай Викторович продолжает читать нам бессмертного «Онегина» по памяти.
Очень многие из моих одноклассников, влюбленных в его предмет, стали пробовать себя в поэзии и прозе. Так Валя Гольц, бывший нашим бессменным редактором школьной стенгазеты, впоследствии сделался настоящим писателем. Я потом читала его книги с большим интересом. Неплохие стихи писали Настя Тишина, Зина Денисова, а пробовали себя в этом, наверное, очень многие мои одноклассники, если не сказать – все…
Не успев эвакуировать свою жену с двумя маленькими детьми, наш учитель Ягодинский ничего не мог придумать лучше для спасения семьи от голодной смерти, как устроиться мелким служащим в городскую управу оккупационных властей. После освобождения города его сразу же арестовали. Один из соседских ребят буквально под бомбами и снарядами, посылаемыми на город выбитым врагом, бегал из дома в дом (точнее, из укрытия в укрытие) собирать подписи в поддержку нашего учителя. Но Ягодинского, несмотря на большое количество подписавшихся под ходатайством учеников и их родителей, приговорили к расстрелу. Мы с подругами долго плакали после приведения приговора в исполнение. Так было жаль этого мягкого интеллигента, запутавшегося в сетях безысходности и поплатившегося жизнью за жизни своих близких…
Памятный
Новый год
— Долгожданный день освобождения города накануне Нового сорок второго года я тоже очень хорошо помню, — взволнованно говорит Нина Яковлевна. — В Белеве все горело и грохотало! Догорало здание Дома культуры, неподалеку пылала электростанция. В один из периодов короткого затишья все жители нашей улицы попрятались в большом подвале разбитого Дома культуры. И только мы укрылись под защиту крепких сводов, как сразу же наверху выстрелы и взрывы возобновились с большей силой. Но страх у всех почти отсутствовал. Буквально физически мы ощущали, что конец нашего кошмара уже близок, вот-вот при дверях. И, словно в ответ на наши мысли, сверху быстро спустился кто-то и изо всех сил крикнул: «На-аши!!!» От радости мы все устремились наверх, чтобы своими глазами увидеть, как в город входят наши бойцы.
Какой-то молоденький лейтенант поначалу безуспешно пытался отправить всех нас обратно в подвал, ведь пули еще свистели и снаряды рвались вокруг, но не все его сразу послушались. Общее ликование притупило чувство опасности. А когда самые отчаянные наконец опомнились и вняли уговорам, этого лейтенанта пуля или осколок сразили прямо на наших глазах. Как же было его жаль!
И вот к вечеру 31 декабря в наш дом собралось столько нуждающихся в ночлеге бойцов, что в большой комнате второго этажа, где мы с вами сейчас находимся, наши солдатики спали на полу так тесно друг к дружке, что невозможно было бы пробраться между ними.
Какой же это был счастливый Новый год!
Потом видели мы и взятых в плен немцев. Жалко они выглядели, дрожащие от холода, сплошь закутанные кто в бабью шаль, кто в драное одеяло!..
В эвакуации
— Город освободили, — продолжает вспоминать рассказчица, — но немцы так просто уступать не хотели. Засели в селе Мишенском и оттуда нещадно вели огонь по важным объектам, высоким зданиям и улицам города. А в небе подчас было черным-черно от фашистских самолетов. Однажды кто-то взялся их посчитать и насчитал более пятидесяти вражеских бомбардировщиков. Белевские здания и улицы бомбежками и артобстрелами были разбиты просто-таки нещадно. В общем город стал прифронтовым.
Был дан приказ эвакуировать все гражданское население в недосягаемые для вражеской артиллерии населенные пункты. Наша семья попала в деревню Кармань. Здесь мы прожили около двух лет. Дом, в котором поселились, стоял на краю деревни. Дальше – только поле, за которым начинался лес.
Помнится, что зимой в этом лесу как-то раз ночевал, по-видимому, готовясь к серьезной боевой операции, целый лыжный батальон. Бойцы наотрез отказались разместиться в крестьянских хатах, видно ждали важного приказа. А летом сорок третьего все слышнее становилась канонада с юга. По ночам мы наблюдали в той стороне неба характерные вспышки от какого-то мощного и невиданного дотоле оружия. Потом узнали, что это были отсветы от залпов «катюш».
В эвакуации я устроилась работать в контору заготзерна (а после войны более тридцати лет трудилась на одном месте – в Белевском ЦСУ, в том числе в должности заместителя начальника). Все городские организации тоже были эвакуированы из города. Наш комитет заготовок находился в Многополье, здесь же обосновалось и местное отделение НКВД. А райком партии располагался в деревне Горбуново…
Когда нам после освобождения Белевского района разрешили вернуться в город, мы не узнали свою улицу. Мало того, что многие дома были в развалинах, так еще и трава вымахала почти по пояс. Но на душе было радостно: враг изгнан с Белевской земли, он отступает. А это значит, что впереди Победа и… бесконечная прекрасная жизнь!
Записала Лариса Галкина
